День Знаний. 2017.
ebrk


1 сентября 2017 года школы встречали традиционными торжественными линейками. В этом году я побывал на линейке в одной из крупных Брянских школ.

Была видна живая любовь к детям. Как ждали и как были торжественно рады ученикам учителя. Праздник собрал все поколения: от бабушек и дедушек до малышей, которых папы сажали на плечи чтобы показать им линейку. Встречались на линейке жители многоэтажек, которые в обычной жизни изредка перебрасываются парой слов по дороге на работу. Людей собрал вместе высокий смысл – любовь к детям. А высокий объединяющий смысл в современной жизни встречается редко и поэтому такие встречи драгоценны.

Был и мёртвый официоз с восхвалением властей. У Школы особый счёт к постсоветской власти, которая в своих попытках превратить Школу в рынок её почти доконала. Отдельные бессовестные чиновники на голубом глазу говорили, что творчество — не для наших детей, что они хотят делать из наших детей потребителей. Они очень многое поломали — современный ребёнок почти лишен шанса стать Человеком Культурным. И, мне кажется, дорогие учителя с внушающим уважение стажем, кому как ни вам это чувствовать?

Например, что чувствует русский учитель, который соединяет своих учеников с высокой культурой, когда его дети разыгрывают на День знаний сценку из «Стиляг» в роли «чуваков»? Чувак («человек, уважающий американскую культуру») по фильму преклоняется даже не перед американской культурой, а перед американской потребительской отрыжкой: яркими шмотками, которые выдают за якобы истинную свободу. Если ученики выбирают себе такие роли на День знаний — вы не чувствуете тревоги?



Чего я не увидел на празднике? Заявки на сложность и трудность. Чтобы стать Человеком нужно покорять вершины Знаний, а это сложная и трудная дорога, маленький человечек, который начинает восхождение 1 сентября, будет штурмовать эти вершины десять лет. День знаний не может быть праздником комфорта, потому что такие вершины с комфортом не покоряются. Это праздник большого умственного и духовного труда, который и преобразует маленького человечка в Человека.



А ещё мне вспомнилось, как мы встречали 1 сентября в 2016 году, вместе с родителями и детьми, школы которых 1 сентября не открылись, потому что их «оптимизировали». Лесное, Глуховка, Кибирщина.



…Небольшой посёлок. Школа в поселке — это центр жизни. Первое, что отстроили прабабушки и прадедушки нынешних детишек после войны – эту школу. Эту школу заканчивали их родители. И вот теперь они сами ведут деток в эту школу 1 сентября. Но школа встречает их закрытыми дверьми. Потому что школу «оптимизировали». Бездушные чиновники даже не дали им провести линейку на территории школы — выгнали их: дескать, раз школа официально закрыта, то и проводить на её территории линейку не имеете права! И тогда родители и учителя выходят на улицу перед школой и проводят линейку там. Сами. Без музыки и микрофона. Без чиновников и официоза. Они говорят детям то, что у них на душе, что они считают нужным сказать детям в этот момент.  Самый пронзительный, самый грустный, но и самый настоящий 1 сентября, который я видел в своей жизни…



Знаете, на что похожа «оптимизированная» к 1 сентября школа? На брошенную невесту. Нарядная, красивая, ждущая учеников и учителей 1 сентября. Вычищенные парты, надраенные до блеска полы, вымытые доски, белоснежный мел…  Но дети и учителя не пришли. По первому этажу гуляет сквозняк, открывает и закрывает дверь в одном из классов…

Когда-нибудь мы снова откроем школы и вдохнём жизнь в маленькие посёлки. А нашим детям вернём право на настоящую судьбу.


Расёмон, заметки на полях
ebrk


Удивительное сочетание детективного жанра с японским духом.
Режиссёр Акира Куросава экранизировал рассказ  Рюноскэ Акутагавы «В чаще».
Своя правда жизни у самуря, у разбойника, у женщины. Мне кажется, это не версии, а правила жизни персонажей.



Микеланджело Антониони, Фотоувеличение, заметки на полях
ebrk


Творческий труд как инструмент познания мира. Перекликается с Дзигой Вертовым и его "киноками".
Фотохудожник видит то, что без "фотоувеличения" обычным глазом не заметить.
Ощущение надвигающегося постмодерна, который накапливает гной в отстойниках и почти готов прорваться. Сцена с ненавистью и разбиванием гитары, как метафора уничтожения старой культуры. Труп и смерть, который обнаруживает Томас при помощи фотоувеличения. Финальная сцена, в которой художник присоединяется к постмодернистам, играющим-в-игру в мяч.Томан на зелёном поле - метафора одиночества живого творческого человека в "культурном" мире.



Седьмая печать. Ингмар Бергман.
ebrk


Навеянная «Карминой Бураной». Вечный вопрос. Человек перед лицом чёрной смерти в средневековье. Человек перед лицом фашистской чумы в XX веке. Ужас смысловой пустоты. Тоска неверия перед лицом смерти. Пир во время чумы. Встреча.
«Рыцарь: Я хотел бы открыть всё без утайки, но у меня так пусто на душе.
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Эта пустота зеркалом стоит перед моим лицом. В нём я вижу себя, и сердце во мне переворачивается от омерзенья и страха.
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Безразличие моё к людям отделило меня от их среды. Я живу в мире призраков. Я в плену своих фантазий и снов.
Смерть:Умирать, однако, не хочешь.
Рыцарь:Нет, хочу.
Смерть:Чего же ты ждешь?
Рыцарь:Я хочу знания.
Смерть:Гарантий захотел?
Рыцарь:Назови как угодно. Отчего бог так жестоко непостижим нашим чувствам? Отчего надо ему скрываться за дымкой невнятных посулов и невидимых чудес?
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Как поверить верующим, когда и себе-то не веришь? Что будет с нами, с теми, кто хочет верить, но не может? И что будет с теми, кто и не хочет и не умеет веровать?
Рыцарь умолкает и ждет ответа, но никто не говорит, никто не отвечает. Совершенное молчание.
Рыцарь:Отчего я не в силах убить в себе бога? Отчего он больно, унизительно продолжает жить во мне, хоть я его кляну, хочу вырвать его из своего сердца? Отчего вопреки всем вероятиям он издевательски существует и я не могу от него избавиться? Ты меня
слышишь?
Смерть:Да, я слышу тебя.
Рыцарь:Я хочу знания, — не веры, не допущения, но знания. Я хочу, чтобы бог протянул мне свою руку, открыл мне своё лицо, заговорил со мною.
Смерть:Но он молчит.
Рыцарь:Я взываю к нему во тьме, но часто мне кажется, будто там и нет никого.
Смерть:Возможно, там никого и нет.
Рыцарь:Но тогда вся наша жизнь — один бессмысленный ужас. Нельзя жить перед лицом смерти, сознавая, что всё на свете — ничто.
Смерть:Большинство живет, не задумываясь ни о смерти, ни о бренности существования.
Рыцарь:Но в один прекрасный день им придется дойти до края и заглянуть во тьму.
Смерть:О, в тот день…
Рыцарь:Мы создаем образ собственного страха, и кумир этот мы нарекаем богом.
Смерть:Ты, однако, мучишься…»
Мне кажется уместно напомнить здесь А.В.Луначарского, когда он задавался вопросом о смысле в материализме. Луначарский адресовался к Марксу, и писал в "Религии и социализме", что Маркс предлагает два подхода для ответа на этот вопрос: «Здесь Маркс в полной мере подтверждает нашу мысль: существуют две основные формы решения религиозной проблемы, проблемы о человеке и природе, — или мы должны найти такое истолкование природы, при котором законы ее, или скрывающегося за ней Бога, будут казаться нам обеспечивающими в конечном счете благо человека; или мы выдвигаем на первый план практику и говорим не о желательном для нас истолковании мира, а о желательном и активном изменении его». И адресовать к рассуждениям А.В.Луначарского о материалистическом пессимизме и его поискам ответа на него.

Кармен
ebrk

Нарушив слово любимой девушке, воинскую присягу и гражданский долг солдат превратился в ничтожество. А Кармен осталась собой - ничтожество её не интересует, она предпочла умереть, чем покорится ничтожеству.


Люди с рыночным характером (Эрих Фромм).
ebrk


«Люди с рыночным характером не умеют ни любить, ни ненавидеть. Эти "старомодные эмоции" не вписываются в структуру характера, функционирующего почти полностью на рассудочном уровне и избегающего любых чувств, как положительных, так и отрицательных, которые могут помешать достижению основной цели рыночного характера -- продажи и обмена,-- а точнее, функционированию в соответствии с логикой "мегамашины", частью которой они являются. Их не волнуют никакие вопросы, кроме одного: насколько хорошо они функционируют? Судить же об этом можно по степени их продвижения по бюрократической лестнице.

Поскольку люди с рыночным характером не испытывают глубокой привязанности ни к себе, ни к другим, им все безразлично, но не потому, что они такие эгоисты, а потому, что их отношение к себе и другим столь непрочно. Возможно, именно этим объясняется, почему их не беспокоит опасность ядерной и экономической катастроф, несмотря даже на то, что им известны все данные, свидетельствующие о такой угрозе. Пожалуй, тот факт, что этих людей не беспокоит угроза собственной жизни, можно было бы объяснить их необыкновенной смелостью и отсутствием эгоистичности. Однако с таким объяснением нельзя согласиться потому, что эти люди не обнаруживают также беспокойство и за своих детей и внуков. Такое отсутствие беспокойства на всех уровнях -- результат утраты всех эмоциональных связей, даже с "самыми близкими". А причина в том, что у людей с рыночным характером нет "самых близких", они не дорожат даже собой.

Почему современные люди так любят покупать и потреблять, но не дорожат тем, что приобретают? Наиболее правильный ответ на этот вопрос заключается в самом реноме рыночного характера. Отсутствие привязанности у людей с таким характером делает их безразличными и к вещам.
И, пожалуй, единственное, что для них в какой-то степени важно,-- это престиж или комфорт, который эти вещи обеспечивают, но не сами эти вещи как таковые. Поскольку и к ним не существует никаких глубоких привязанностей, то в конечном счете они просто потребляются, как потребляются друзья и любовники».

Диагноз порождённому обществом потребления человеку от Эриха Фромма. И трудно не увидеть, что это развитие представлений об отчуждении из "Экономико-философских рукописей" Маркса (которые Эрих Фромм упоминает в "Иметь или быть").



Из предсмертной речи Сократа на суде
ebrk


Антонио Канова. Сократ, защищающийся в суде (конец XVIII в., Поссаньо, Гипсотека Кановиана)

После вынесения смертного приговора Сократ обратился к суду:

«Из-за малого срока, который мне осталось жить, афиняне, теперь пойдет о вас дурная слава, и люди, склонные поносить наш город, будут винить вас в том, что вы лишили жизни Сократа, человека мудрого, — ведь те, кто склонны вас упрекать, будут утверждать, что я мудрец, хотя это и не так. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само собою: вы видите мой возраст, я уже глубокий старик, и моя смерть близка. Это я говорю не всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, афиняне, что я осужден потому, что у меня не хватало таких доводов, которыми я мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и говорить все, чтобы избежать приговора. Совсем нет. Не хватить-то у меня правда что не хватило, только не доводов, а дерзости и бесстыдства и желания говорить вам то, что вам всего приятнее было бы слышать: чтобы я оплакивал себя, горевал, словом, делал и говорил многое, что вы привыкли слышать от других, но что недостойно меня, как я утверждаю. Однако и тогда, когда угрожала опасность, не находил я нужным прибегать к тому, что подобает лишь рабу, и теперь не раскаиваюсь в том, что защищался таким образом. Я скорее предпочитаю умереть после такой защиты, чем оставаться в живых, защищавшись иначе. Потому что ни на суде, ни на войне ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти любыми способами без разбора. И в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти можно уйти, бросив оружие или обратившись с мольбой к преследователям; много есть и других уловок, чтобы избегнуть смерти в опасных случаях, — надо только, чтобы человек решился делать и говорить все, что угодно.

Избегнуть смерти не трудно, афиняне, а вот что гораздо труднее — избегнуть нравственной порчи: она настигает стремительней смерти. И вот меня, человека медлительного и старого, догнала та, что настигает не так стремительно, а моих обвинителей, людей сильных и проворных, — та, что бежит быстрее, — нравственная порча. Я ухожу отсюда, приговоренный вами к смерти, а они уходят, уличенные правдою в злодействе и несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно, пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это в порядке вещей.

А теперь, афиняне, мне хочется предсказать будущее вам, осудившим меня. Ведь для меня уже настало то время, когда люди бывают особенно способны к прорицаниям, — тогда, когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали. Теперь, совершив это, вы думали избавиться от необходимости давать отчет в своей жизни, а случится с вами, говорю я, обратное: больше появится у вас обличителей — я до сих пор их сдерживал. Они будут тем тягостней, чем они моложе, и вы будете еще больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, умерщвляя людей, вы заставите их не порицать вас за то, что вы живете неправильно, — то вы заблуждаетесь. Такой способ самозащиты и не вполне надежен, и нехорош, а вот вам способ и самый хороший и самый легкий: не затыкать рта другим, а самим стараться быть как можно лучше. Предсказав это вам, тем, кто меня осудил, я покидаю вас.

А с теми, кто голосовал за мое оправдание, я бы охотно побеседовал о случившемся, пока архонты заняты и я еще не отправился туда, где я должен умереть. Побудьте со мною это время, друзья мои! Ничто не мешает нам потолковать друг с другом, пока можно. Вам, раз вы мне друзья, я хочу показать, в чем смысл того, что сейчас меня постигло. Со мною, судьи, — вас-то я, по справедливости, могу назвать судьями, — случилось что-то поразительное. В самом деле, ведь раньше все время обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и удерживал меня даже в маловажных случаях, если я намеревался сделать что-нибудь неправильно, а вот теперь, когда, как вы сами видите, со мной случилось то, что всякий признал бы — да так оно и считается — наихудшей бедой, божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни когда я входил в здание суда, ни во время всей моей речи, что бы я ни собирался сказать. Ведь прежде, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня на полуслове, а теперь, пока шел суд, оно ни разу не удержало меня ни от одного поступка, ни от одного слова. Как же мне это понимать? Я скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает, будто смерть — это зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство: ведь быть не может, чтобы не остановило меня привычное знамение, если бы я намеревался совершить что-нибудь нехорошее.

Заметим еще вот что: ведь сколько есть оснований надеяться, что смерть — это благо! Смерть — это одно из двух: или умереть значит не быть ничем, так что умерший ничего уже не чувствует, или же, если верить преданиям, это есть для души какая-то перемена, переселение ее из здешних мест в другое место. Если ничего не чувствовать, то это все равно что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне; тогда смерть — удивительное приобретение. По-моему, если бы кому-нибудь предстояло выбрать ту ночь, в которую он спал так крепко, что даже не видел снов, и сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, — то, я думаю, не только самый простой человек, но и сам великий царь нашел бы, что таких ночей было у него наперечет по сравнению с другими днями и ночами. Следовательно, если смерть такова, я тоже назову ее приобретением, потому что, таким образом, все время покажется не дольше одной ночи.

С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и верно предание, что там находятся все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого, судьи? Если кто придет в Аид, избавившись вот от этих самозванных судей, и найдет там истинных судей, тех, что, по преданию, судят в Аиде, — Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема и всех тех полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью — разве плохо будет такое переселение?

А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером? Да я готов умирать много раз, если все это правда, — для кого другого, а для меня было бы восхитительно вести там беседы, если бы я там встретился, например, с Паламедом и с Аянтом, сыном Теламона, или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою неправедного суда, и я думаю, что сравнивать мою участь с их участью было бы отрадно.

А самое главное — проводить время в том, чтобы испытывать и разбирать обитающих там точно так же, как здешних: кто из них мудр и кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не мудр. Чего не дал бы всякий, судьи, чтобы испытать того, кто привел великую рать под Трою, или Одиссея, Сизифа и множество других мужей и жен, — с ними беседовать, проводить время, испытывать их было бы несказанным блаженством. Во всяком случае, уж там-то за это не казнят. Помимо всего прочего, обитающие там блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время бессмертными, если верно предание.

Но и вам, судьи, не следует ожидать ничего плохого от смерти, и уж если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботиться о его делах. И моя участь сейчас определилась не сама собою, напротив, для меня это ясно, что мне лучше умереть и избавиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам ничуть не сержусь на тех, кто осудил меня, и на моих обвинителей, хотя они выносили приговор и обвиняли меня не с таким намерением, а думая мне повредить, — это в них заслуживает порицания. Все же я попрошу их о немногом: если, афиняне, вам будет казаться, что мои сыновья, повзрослев, заботятся о деньгах или еще о чем-нибудь больше, чем о доблести, воздайте им за это, донимая их тем же самым, чем и я вас донимал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и много воображают о себе, тогда как сами ничего не стоят. Если станете делать это, то воздадите по заслугам и мне и моим сыновьям.

— Но уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это никому не ведомо, кроме бога.»

***

Целостный человек, до конца оставался тем, кем он был и говорил то, что считал нужным говорить.


Тойнби, о слепом историческом оптимизме - заметки на полях
ebrk
Несколько цитат Тойнби в связи с осмыслением истории и невозможности её остановить.

Но прежде выдержка из "Основ философии" Спиркина (это советский марксизм):
"...в общественном развитии при всех ero разнообразных и наслаивающихся друr на друrа проявлениях доминирует проrрессивная тенденция... Этот принцип [историзма] развернутый в указанных аспектах, является фундаментом новой системы философскоrо знания, разработанной в диалектическом материализме, coциальной философии марксизма."
Он это писал это 1988 году, а через три года СССР был уничтожен. Вот вам и доминирование прогрессивной тенденции.



Далее Тойнби о смертности цивилизаций и истории:

«Западное христианство - это всего лишь одна из пяти цивилизаций, которые сохранились в мире сегодня; да и они - всего лишь пять из примерно двадцати, которые можно идентифицировать как таковые с момента появления первого представителя такого вида обществ, что произошло около шести тысяч лет назад...»

«Итак, кто же эти личности, величайшие благодетели нынешней генерации человечества? Я бы 11азвал таких, как Конфуций и Лао-цзы, Будда, Пророки Израиля и Иудеи, Заратустра, Иисус и Магомет, Сократ. И никто из этих благодетелей человечества на все времена не принадлежит ни к одной из пяти существующих цивилизации. Конфуций и Лао-цзы рождены исчезнувшей дальневосточной цивилизацией раннего поколения: Будда - дитя угасшей индской цивилизации раннего поколения; Осия, Заратустра, Иисус и Магомет рождены исчезнувшей сирийской цивилизацией12; Сократ - дитя умершей греческой цивилизации.»

"...Если человечество сойдет с ума, одержимое атомным оружием, я лично надеюсь, что хоть малую толику наследия человечества сумеют сохранить пигмеи-негритосы в Центральной Африке. Они могли бы дать человечеству возможность начать все сначала; и хотя при этом мы потеряли бы достижения последних шести или десяти тысяч лет, но что значат какие-то десять тысяч лет в сравнении с 600 тысячами или миллионом лет, в течение которых существует человеческая раса?
Крайним следствием катастрофы является возможность потерять весь человеческий род, вместе с африканскими пигмеями. В конце концов, царство человека на Земле насчитывает пока всего лишь около 100 тысяч лет, а что это за срок по сравнению с 500 или 800 миллионами лет существования жизни на этой планете? В прошлом царили другие формы жизни, причем царили несравненно дольше, но ведь они также приходили к концу..."
"...Можно обозначить две точки зрения, лежащие на двух противоположных краях историко-теологической палитры, каждая из которых, если считать их приемлемыми, могла бы объяснить значение истории для души достаточно простым языком.
Первая из этих крайних точек зрения сводится к тому, что для души весь смысл существования заключается в истории. С этой точки зрения индивидуум есть не что иное, как только часть общества, членом которого он является. Индивидуум существует для общества, а не общество для индивидуума. Таким образом, наиболее значительный и важный момент в жизни человека — это не духовное развитие души, но социальное развитие общества. По мнению автора, этот тезис ошибочен и, когда его берут за основу и претворяют в жизнь, приводит к нравственному падению.
На другом полюсе прямо противоположный взгляд, который гласит, что для души единственный смысл ее существования лежит вне пределов истории. В соответствии с этой точкой зрения этот мир совершенно бессмыслен и порочен. Задача души здесь — выдержать существование в этом мире, отстранившись от него, и затем покинуть его. Таковы взгляды буддистов (каковы бы ни были личные убеждения самого Будды), стоиков и эпикурейской школы философии.
Можем ли мы разрешить это видимое противоречие? Вероятно, мы могли бы решить эту дилемму, если бы нашли ответ на вопрос: что есть прогресс в этом мире?  Прогресс, о котором мы говорим здесь, — это последовательное совершенствование нашего культурного наследия, непрерывное и кумулятивное, от поколения к поколению. Homo aurignacius, живший сто тысяч лет назад, был наделен — во зло или во благо —теми же самыми духовными и физическими характеристиками, что мы находим в себе. Таким образом, прогресс, насколько о нем можно говорить в пределах «исторического времени», должен состоять в совершенствовании нашего культурного наследия, а не в улучшении нашей породы..."

***

Что из этого можно извлечь?

Что чрезмерный исторический оптимизм и вера в непобедимый прогресс могут лишать человека адекватности. До убийства СССР осталось три года - а философ с умным видом пишет о том, что социализм победил и прогресс не остановить.

Тойнби говорит о 16-ти погибших человеческих цивилизациях.То есть никаких гарантий выживания человечества нет. Вывод? За историческое бытиё необходимо активно бороться!


Макбет, заметки на полях
ebrk


Шекспир довольно подробно описал движущие механизмы предательства и возмездия: как искушается рыцарь, как в нём разворачивается вожделение, как он прибегает к помощи жены, как она придаёт ему дух, как она сама впускает в себя злые силы и превращается в чудовище, как расходятся волны последствий, как гибнут новые и новые люди, как организуется возмездие.

Очень интересно, как Шекспир совместил христианское и до-христианское представленеи о зле, которое искусило и победило рыцаря.

Замечательно переданы феодальные нормы: взаимоотношения подданых к короля.

Очень глубокое и тонкое произведение.


Песнь о Гайавате, заметки на полях
ebrk


Очень интересно было познакомиться с мифами американских индейцев.

«Песнь о Гайавате", - говорит Лонгфелло, - это индейская Эдда, если я могу так назвать ее. Я написал ее на основании легенд, господствующих среди североамериканских индейцев. В них говорится о человеке чудесного происхождения, который был послан к ним расчистить их реки, леса рыболовные места и научить народы мирным искусствам. У разных племен он был известен под разными именами: Michabou, Chiabo, Manabozo, Tarenaywagon, Hiawatha, что значит - пророк, учитель. В это старое предание я вплел и другие интересные индейские легенды... Действие поэмы происходит в стране оджибуэев, на южном берегу Верхнего Озера, между Живописными Скалами и Великими Песками»»

Сильно смущает то, что это не оригинальная культура индейцев, а вольный пересказ мифов “белым человеком”, и даже стихотворная форма позаимостована из «Калевалы», который не имеет к северной Америке никакого отношения. Непонятно, где в этих мифах оригинальная культура индейцев, а где творчество Логфелло.

?

Log in

No account? Create an account