Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Альфред Де Виньи «Неволя и величие солдата», заметки на полях



Альфред Де Виньи - потомственный французский военный, который служил во времена войн Наполеона, размышляет об отношениях между армией и нацией, о судьбе солдата.

«Я увидел в дворянстве многочисленную семью потомственных воинов и стал мечтать лишь о том дне, когда я по праву смогу назвать себя солдатом».

По сути Де Виньи описывает отчуждение, которое возникает у солдата, осмысляет причины этого отчуждения и ищет как можно было бы его преодолеть.

Де Виньи пишет, что современная ему армия отчуждена от нации, она стала объектом, который используют власть и нация в борьбе между собой - «Теперь это как бы живое существо, отторгнутое от большого тела Нации, а существо это похоже на ребенка, до такой степени не развит его ум, до такой степени ему запрещено развиваться. Современная армия, стоит ей вернуться с войны, становится чем-то вроде жандармерии. Она как бы стыдится собственного существования и не ведает ни того, что творит, ни того, чем она является в действительности; Армия то и дело задает себе вопрос, кто она: рабыня или царица в Государстве; это живое существо ищет повсюду свою душу и не находит ее.  Солдат — человек, нанятый за солъду, т. е. за жалованье, — это  гордец, вызывающий к себе чувство жалости; это одновременно и  осужденный, и палач, это — козел отпущения, постоянно приносимый в жертву своему народу и ради своего народа, который над ним потешается; это — мученик, ожесточенный и вместе с тем безропотный, которым попрекают друг друга то Власть, то Нация, непрестанно враждующие между собою».

Де Виньи пишет, что солдат должен повиноваться приказу, даже если ему прикажут стрелять в собственную мать.
«Венец воина — терновый венец, и среди его колючих терний нет, как мне кажется, ни одного, которое бы заставляло человека страдать сильнее, нежели слепое повиновение. О боли, причиняемой этим жалом, я и буду сейчас говорить».

Де Виньи пишет, что армия не должна оказываться в руках негодяев, которые отдают подобные приказы. Де Виньи рассказывает несколько пронзительных историй о солдатском проклятии и величии, когда солдаты выполняли подобные приказы, а потом до конца жизни искупали содеянное, потому что так требовала их совесть. И наоборот, когда чувство чести, данное солдатом слово не давало совершать поступки, которые солдат вожделел.

Например, историю капитана Рено, когда он дал слово, что не сбежит из плена, и боролся с желанием совершить побег, когда ему представилась такая возможность: «Во мне шла жестокая внутренняя борьба; но в то время как душа моя извивалась и корчилась в мучениях, тело мое, словно избрав себя судьею в споре между тщеславием и честью, невзирая ни на что, толкало меня на путь бегства. Я, как-то незаметно для себя, уложил свои пожитки и собирался было направиться из того городского дома, где мы находились, к месту условленной встречи, как вдруг остановился, почувствовав, что это невозможно. В любом низком поступке кроется всегда некая отрава, которую порядочный человек мгновенно ощущает, стоит лишь ему коснуться края пагубной чаши. Он даже не может пригубить эту отраву, не подготовив себя мысленно к смерти. Когда мне стало ясно, что, собственно, я намереваюсь совершить, когда я понял, что мне предстоит нарушить данное мною слово, я точно обезумел. Я бежал из этого злополучного дома, будто из чумного барака, не решаясь даже оглянуться на него, и устремился на набережную. Там я бросился вплавь и добрался в темноте до нашего «Океана», моей плавучей тюрьмы. Я поспешно взобрался на борт, уцепившись за бакштов. И, оказавшись уже на палубе, я обхватил руками грот-мачту и страстно припал к ней, как к некоему прибежищу, спасавшему меня от бесчестия; в ту же минуту, осознав, сколь велика принесенная мною жертва, и почувствовав, что сердце мое разрывается от боли, я упал на колени и, прижавшись лбом к железным обручам грот-мачты, расплакался как ребенок. Командир «Океана», увидев меня в подобном состоянии и сочтя, что я заболел, или, во сяком случае, сделав вид, что так думает, распорядился отнести меня в каюту. Рыдая, я умолял поставить часового у моей двери, чтобы тот не давал мне выйти. Меня заперли на замок, и я облегченно вздохнул, избавившись наконец от пытки быть собственным тюремщиком»

В конце книги Де Виньи рассуждает о Чести, как о единственном оставшемся устойчивым островке в море смуты, на который можно опереться.

Замечательная книга, тем более что написана потомственным военным, для которого честь значила больше, чем жизнь – в этом смысле позиция Де Виньи заслуживает уважения.

«Честь — это мужское целомудрие. Позор погрешить против нее для нас нестерпим. Стало быть, это неизъяснимое чувство есть нечто священное, не так ли?».

«Честь — это совесть, но совесть болезненно чуткая. Это уважение к самому себе и к достоинству собственной жизни, доведенное до крайней степени чистоты и до величайшей страстности».

Бертольд Брехт, Страх и нищета в третьей империи



Один из этюдов Брехта о жизни в нацистской Германии.

***
ЖЕНА ЕВРЕЙКА

Идут на еврейках женатые,
Изменники расы завзятые.
Их спарят с арийками тут,
Блондинкой заменят брюнетку,
И, словно в случную клетку,
Насильно в расу вернут.

Франкфурт, 1935 год. Вечер. Жена укладывает чемоданы. Она выбирает вещи,
какие нужно взять с собой. Иногда она вынимает уже уложенную вещь и снова
ставит ее на место, а взамен укладывает другую. Долго она колеблется, взять
ли ей большую фотографию мужа, стоящую на комоде. В конце концов она
оставляет ее. Устав от сборов, она присаживается на чемодан, подперев голову
рукой. Потом встает, подходит к телефону и набирает номер.

Жена. Это вы, доктор?.. Говорит Юдифь Кейт. Добрый вечер. Я хотела
только сказать, что теперь вам придется поискать другого партнера в бридж. Я
уезжаю... Нет, ненадолго, недели на две... В Амстердам... Да, говорят,
весной там чудесно... У меня там друзья... Нет, не в единственном числе...
Напрасно сомневаетесь... С кем вы теперь будете играть в бридж?.. Но ведь мы
и) так уже две недели не играем... Ну конечно, Фриц тоже был простужен. В
такой холод вообще нельзя играть в бридж... Я так и сказала. Да что вы,
доктор, с чего бы? Нисколько... Ведь у Теклы гостила мать... Знаю... С какой
стати мне пришло бы это в голову... Нет, это не внезапно. Я давно
собиралась, только все откладывала, а теперь мне пора... Да, в кино пойти
нам уже тоже не придется. Кланяйтесь Текле. Может быть, вы как-нибудь в
воскресенье позвоните ему. Так до свидания! Да, конечно, с удовольствием!..
Прощайте! (Вешает трубку и набирает другой номер.) Говорит Юдифь Кейт.
Нельзя ли позвать фрау Шэкк?.. Я хочу проститься с тобой, я уезжаю
ненадолго... Нет, я здорова, просто хочется повидать новые места, новых
людей... Да, что я хотела тебе сказать, во вторник вечером у Фрица будет
профессор, может быть, и вы зайдете? Я ведь сегодня ночью уезжаю. Да, во
вторник... Нет, я только хотела сказать, что уезжаю сегодня ночью, так вот я
подумала, отчего бы и вам не прийти?.. Ну хорошо, скажем - несмотря на то,
что меня не будет. Я же знаю, что вы не из таких, ну что ж, время
беспокойное и всем приходится быть начеку. Так вы придете?.. Если у Макса
будет время?.. У него будет время, скажи ему, что придет профессор... Ну,
мне пора. Прощай. (Вешает трубку и набирает еще номер.) Гертруда, ты? Это я,
Юдифь. Прости, если помешала... Благодарю. Я хотела тебя спросить, не могла
бы ты присмотреть за Фрицем, я уезжаю на несколько месяцев... Вот как? Ты же
его сестра... Почему тебе не хочется?.. Никто ничего не подумает, и уж во
всяком случае не Фриц... Конечно, он знает, что мы с тобой не очень
дружим... но... ну хорошо, он сам тебе позвонит. Да, я ему скажу... Все ведь
более или менее налажено, но квартира несколько велика... Как убирать его
кабинет, Ида знает, пусть там хозяйничает... По-моему, она очень
расторопная, и Фриц привык к ней... И вот что еще - пожалуйста, не пойми это
превратно, - он не любит разговоров до обеда - не забудешь? Я всегда
воздерживалась... Ну не будем сейчас спорить об этом, до отхода поезда
осталось мало времени, а я еще не уложила вещи... Последи за его костюмами и
напомни ему, что нужно пойти к портному, он заказал пальто. И позаботься,
чтобы у него в спальне подольше топили, он спит всегда с открытым окном, а
еще слишком холодно... Нет, я не думаю, что ему нужно закаляться, прости,
Гертруда, у меня больше нет времени... Я тебе очень благодарна, и мы же
будем писать друг другу. Прощай. (Вешает трубку и набирает еще номер.) Анна?
Говорит Юдифь. Слушай, я сейчас уезжаю... Нет, это необходимо, становится
слишком трудно... Слишком трудно!.. Нет, Фриц яе хочет, и он еще ничего не
знает. Я просто уложила вещи... Не думаю... Не думаю, чтобы он стал особенно
возражать. Для него это становится слишком трудно по внешним причинам. Нет,
об этом мы не уславливались... Мы вообще никогда об этом не говорили,
никогда!.. Нет, он не переменился, напротив... Слушай, я хотела бы, чтобы вы
немного развлекали его, хотя бы в первое время... Да, особенно по
воскресеньям, и уговорите его переехать... Квартира слишком велика для него.
Я бы охотно забежала к тебе проститься, но ведь ваш швейцар, понимаешь?.. Ну
прощай, нет-нет, не приезжай на вокзал, ни под каким видом!.. Прощай, я
напишу... Непременно. (Вешает трубку. Во время разговора она курила. Теперь
она сжигает записную книжку, которую перелистывала, ища номера телефонов.
Несколько раз прохаживается по комнате. Потом начинает говорить, репетируя
маленькую речь перед мужем, и становится ясно, что муж всегда сидит на
определенном кресле.) Так вот, Фриц, я уезжаю. Пожалуй, мне следовало давно
уже это сделать, ты не сердись, что я не могла решиться, но...
(Остановилась, задумалась. Начинает снова.) Фриц, не надо удерживать меня,
мне нельзя оставаться... Ясно же, что я погублю тебя. Я знаю, ты не трус,
полиции ты не боишься, но есть вещи пострашнее. Они не отправят тебя в
концлагерь, но не сегодня-завтра закроют перед тобой двери клиники. Ты
ничего не скажешь, но ты заболеешь. Не хочу я, чтобы ты тут сидел без дела,
перелистывал журналы. Я уезжаю из чистого эгоизма, только и всего. Молчи...
(Снова останавливается и снова начинает.) Не говори, что ты не изменился, -
это неправда! На прошлой неделе ты вполне объективно заметил, что процент
евреев среди ученых не так-то уж велик. Всегда начинается с объективности. И
почему ты постоянно твердишь мне теперь, что никогда во мне не был так силен
еврейский национализм. Конечно, я националистка. Это заразительно. Ах, Фриц,
что с нами случилось! (Останавливается. Начинает снова.) Я не говорила тебе,
что хочу уехать, давно уже хочу, потому что, как только взгляну на тебя,
слова застревают в горле. В самом деле, нужно ли объясняться, Фриц? Ведь все
уже решено. Какой бес вселился в них? Чего они, в сущности, хотят? Что я им
сделала? Политикой я никогда не занималась. Разве я была за Тельмана? Я же
из тех буржуазных дам, которые держат прислугу и так далее, и вдруг
оказывается, что на это имеют право только блондинки. Я последнее время
часто вспоминаю: как много лет назад ты сказал мне, что существуют очень
ценные люди и менее ценные и что одним дают инсулин при диабете, а другим не
дают. А я-то, дура, согласилась с этим. Теперь они сортируют людей по новому
признаку, и теперь я в числе неполноценных. Поделом мне. (Останавливается.
Начинает снова.) Да, я укладываю вещи. Не притворяйся, что ты этого не
замечал. Фриц, все можно вынести, кроме одного: неужели в последний час мы
не взглянем честно друг другу в глаза? Нельзя, чтобы они этого добились,
Фриц. Они сами лгут и хотят всех принудить ко лжи. Десять лет назад, когда
кто-то сказал мне, что я совсем не похожа на еврейку, ты тут же возразил:
нет, похожа. Меня это порадовало. Все было ясно. Зачем же теперь нам ходить
вокруг да около? Я уезжаю, потому что иначе тебя лишат должности. Потому что
с тобой и сейчас уже не здороваются в клинике и потому что ты уже не спишь
по ночам. Не говори, что я не должна уезжать. Я тороплюсь, потому что не
хочу дождаться того дня, когда ты скажешь мне: уезжай. Это только вопрос
времени. Стойкость - это тоже вопрос времени. Она может выдержать
определенный срок, точно так как перчатки. Хорошие перчатки носятся долго,
но не вечно. Не думай, что я сержусь. Нет, сержусь. Почему я должна со всем
соглашаться? Что плохого в форме моего носа, в цвете моих волос? Меня
вынуждают бежать из города, в котором я родилась, чтобы им остался лишний
паек масла. Что вы за люди? Да-да, и ты. Вы изобрели квантовую теорию,
остроумнейшие методы лечения, и вы позволяете этим дикарям командовать вами.
Вам внушают, что вы завоюете мир, но вам не разрешают иметь жену по своему
выбору. Искусственное дыхание и "Помни, солдат, о задаче своей: каждою пулей
русского сбей". Вы чудовища или подлизы чудовищ! Да, неразумно, что я это
говорю, но к чему разум в таком мире, как наш? Ты сидишь и смотришь, как
твоя жена укладывает чемоданы, и молчишь. У стен есть уши, да? Так вы же
молчите! Одни подслушивают, другие молчат. Фу, черт! Мне лучше бы помолчать.
Если бы я тебя любила, я бы молчала. А я ведь и вправду тебя люблю. Подай
мне белье - вон то. Видишь, какое нарядное. Оно мне понадобится. Мне
тридцать шесть лет, это еще не старость, но долго заниматься экспериментами
мне уже нельзя. В той стране, куда я попаду, это не должно повториться.
Человек, за которого я выйду, должен иметь право держать меня при себе. И
пожалуйста, не говори, что ты будешь высылать мне деньги, ты же знаешь, что
тебе этого не разрешат. И не делай вид, что это на какой-нибудь месяц. То,
что здесь происходит, продлится не один месяц. Ты это знаешь и я знаю. Так
что не говори: всего-то на несколько недель, подавая мне шубу, - ведь
шуба-то понадобится мне только зимой. И не будем называть это несчастьем.
Будем называть это позором. Ах, Фриц! (Умолкает.)

Где-то хлопает дверь. Жена наспех приводит себя в порядок. Входит ее муж.

Муж. Ты что это? Порядок наводишь?
Жена. Нет.
Муж. Зачем ты укладываешь вещи?
Жена. Хочу уехать.
Муж. Что случилось?
Жена. Мы же как-то говорили, что мне следовало бы на время уехать.
Здесь ведь теперь не слишком приятно.
Муж. Какие глупости!
Жена. Так что же, оставаться мне?
Муж. А ты куда, собственно, думаешь поехать?
Жена. В Амстердам. Только бы уехать.
Муж. Но ведь у тебя там никого нет.
Жена. Никого.
Муж. Почему же ты не хочешь остаться? Во всяком случае, из-за меня тебе
незачем уезжать.
Жена. Незачем.
Муж. Ты знаешь, что я ничуть к тебе не переменился. Ты это знаешь,
Юдифь?
Жена. Да.

Он обнимает ее. Они молча стоят среди чемоданов.

Муж. Никаких других причин для твоего отъезда нет?
Жена. Ты же знаешь.
Муж. Может быть, это не так уж глупо. Тебе нужно подышать свежим
воздухом. Здесь можно задохнуться. Я приеду за тобой. Два-три дня, что я
пробуду по ту сторону границы, освежат и меня.
Жена. Верно.
Муж. Да и вообще - долго здесь так продолжаться не может. Откуда-нибудь
придет перемена. Все это кончится, как воспалительный процесс.
Жена. Конечно. Ты видел Шэкка?
Муж. Да, то есть мы столкнулись на лестнице. Мне кажется, он уже
жалеет, что они разошлись с нами. Он был явно смущен. В конце концов им
придется ослабить нажим на нас, интеллигентов. С одними лакеями, которые
только и умеют что спину гнуть, воевать не пойдешь. И люди не так уж сильно
хамят, если им давать отпор. Ты когда хочешь ехать?
Жена. В девять пятнадцать.
Муж. А куда посылать тебе деньги?
Жена. Лучше всего - Амстердам, главный почтамт, до востребования.
Муж. Я добьюсь специального разрешения. Черт возьми, не могу же я
допустить, чтобы моя жена жила на десять марок в месяц! В общем все это
большое свинство. На душе у меня просто отвратительно.
Жена. Если ты приедешь за мной, тебе станет легче.
Муж. Хоть почитать газету, в которой что-нибудь сказано.
Жена. Гертруде я звонила. Она будет присматривать за тобой.
Муж. Совершенно излишне. Из-за нескольких недель...
Жена (начинает опять, укладываться). А теперь подай мне, пожалуйста,
шубу.
Муж (подает ей шубу). В конце концов, всего-то на несколько недель.



***

"Страх и нищета в третьей империи" от этюда к этюду разворачивается во времени, позволяя почувствовать как глубже и глубже погружается Германия во мрак нацистской ночи. Брехт впечатляюще передал ощущение жизни в нацистском обществе, и это до боли напоминает современную Украину.

Киноклуб. Красное и чёрное.

Освоение высокой культуры - необходимая часть образования, приобщающая человека к сокровищам духовного опыта. Современному человеку приходится "прорубаться" к этим сокровищам, преодолевая сопротивление среды и себя самого. Давайте поможем друг другу - еженедельно будем отбирать для просмотра фильм по произведениям из "культурного списка" (сто произведений, которые необходимо освоить человеку для начала преодоления культурного отчуждения) и обсуждать этот фильм в комментариях. Приглашаю присоединиться всех, кому это интересно.

***
Фильм "Красное и чёрное" по роману Стендаля.











Очень интересная книга (и фильм), ставящая много вопросов для осмысления.

Мне было очень интересно, как Стендаль описал работу человеческого духа, как Жюльен воспитывал в себе дух, и как "тащил" его этот дух.

«Весь этот день он только тем и занимался, что старался укрепить себя чтением вдохновлявшей его
книги, которая закаляла его дух


"Неужели, когда я в первый раз выйду на поединок, я буду вот так же дрожать и чувствовать себя таким же жалким?" - говорил себе Жюльен, ибо, по своей чрезмерной подозрительности к самому себе и к другим, он не мог не сознавать, в каком он сейчас состоянии. Он предпочел бы любую опасность этому мучительному томлению. Он уж не раз молил судьбу, чтобы г-жу де Реналь позвали по какому-нибудь делу в дом и ей пришлось бы уйти из сада. Усилие, к которому вынуждал себя Жюльен, было столь велико, что даже голос у него заметно изменился, а вслед за этим сейчас же задрожал голос и у г-жи де Реналь; но Жюльен этого даже не заметил. Жестокая борьба между долгом и нерешительностью держала его в таком напряжении, что он не в состоянии был видеть ничего, что происходило вне его самого. Башенные часы пробили три четверти десятого, а он все еще ни на что не решился.

Возмущенный собственной трусостью, Жюльен сказал себе: "Как только часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весь день сделать вечером, - иначе иду к себе, и пулю в лоб".

И вот миновал последний миг ожидания и томительного страха, когда Жюльен от волнения уже не помнил самого себя, и башенные часы высоко над его головой пробили десять. Каждый удар этого рокового колокола отдавался у него в груди и словно заставлял ее содрогаться.
Наконец, когда последний, десятый удар пробил и еще гудел в воздухе, он протянул руку и взял г-жу де Реналь за руку - она тотчас же отдернула ее.
Жюльен, плохо сознавая, что делает, снова схватил ее руку. Как ни взволнован он был, он все же невольно поразился - так холодна была эта застывшая рука; он судорожно сжал ее в своей; еще одно, последнее усилие вырваться - и, наконец, ее рука затихла в его руке.
Душа его утопала в блаженстве - не оттого, что он был влюблен в г-жу де Реналь, а оттого, что, наконец, кончилась эта чудовищная пытка."


Жюльен дрожал от страха - а вдруг она ответит согласием! Роль соблазнителя до такой степени угнетала его, что если бы он только мог дать себе волю, он на несколько дней заперся бы у себя в комнате, чтобы вовсе не видеть своих дам. Он понимал, что своим "замечательным" вчерашним поведением он испортил все, что ему так легко досталось накануне, и теперь он просто не знал, как быть...

Этот звон заставил его очнуться - так очнулся апостол Петр, услышав, что пропел петух. Он почувствовал, что произошло нечто ужасное. С той самой минуты, как он осмелился сделать ей это дерзкое предложение, он больше ни разу не вспомнил о нем: ведь она так рассердилась на него! "Я сказал ей, что приду к ней в два часа, - рассуждал он сам с собой,
поднимаясь с постели, - я могу быть невеждой и грубияном, как оно, конечно, и полагается крестьянскому сыну, - г-жа Дервиль совершенно ясно дала мне это понять, - но я по крайней мере докажу, что я не ничтожество".

Поистине Жюльен с полным основанием мог гордиться своим мужеством; никогда еще не подвергал он себя такому чудовищному насилию. Отворяя дверь своей комнаты, он так дрожал, что у него подгибались колени и он вынужден
был прислониться к стене. Он нарочно не надел башмаков. Выйдя в коридор, он подошел к двери г-на де Реналя и прислушался: оттуда доносился громкий храп. Его охватило полное отчаяние Значит, у него уже теперь нет никакого предлога не пойти к ней Но бог ты мой! - что он там будет делать? У него не было никакого плана, а если бы даже и был, он чувствовал себя сейчас до такой степени растерянным, что все равно не мог бы его выполнить.

Наконец, сделав над собой невероятное усилие, чувствуя, что ему в тысячу раз легче было бы пойти на смертную казнь, он вошел в маленький коридорчик, примыкавший к спальне г-жи де Реналь. Дрожащей рукой он отворил дверь, которая пронзительно скрипнула.

Вот это "тащущее" Жюльена "я не ничтожество!" и порождённое им действие есть проявление духа. Человек делает себя сам.