Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Седьмая печать. Ингмар Бергман.



Навеянная «Карминой Бураной». Вечный вопрос. Человек перед лицом чёрной смерти в средневековье. Человек перед лицом фашистской чумы в XX веке. Ужас смысловой пустоты. Тоска неверия перед лицом смерти. Пир во время чумы. Встреча.
«Рыцарь: Я хотел бы открыть всё без утайки, но у меня так пусто на душе.
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Эта пустота зеркалом стоит перед моим лицом. В нём я вижу себя, и сердце во мне переворачивается от омерзенья и страха.
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Безразличие моё к людям отделило меня от их среды. Я живу в мире призраков. Я в плену своих фантазий и снов.
Смерть:Умирать, однако, не хочешь.
Рыцарь:Нет, хочу.
Смерть:Чего же ты ждешь?
Рыцарь:Я хочу знания.
Смерть:Гарантий захотел?
Рыцарь:Назови как угодно. Отчего бог так жестоко непостижим нашим чувствам? Отчего надо ему скрываться за дымкой невнятных посулов и невидимых чудес?
Смерть не отвечает.
Рыцарь:Как поверить верующим, когда и себе-то не веришь? Что будет с нами, с теми, кто хочет верить, но не может? И что будет с теми, кто и не хочет и не умеет веровать?
Рыцарь умолкает и ждет ответа, но никто не говорит, никто не отвечает. Совершенное молчание.
Рыцарь:Отчего я не в силах убить в себе бога? Отчего он больно, унизительно продолжает жить во мне, хоть я его кляну, хочу вырвать его из своего сердца? Отчего вопреки всем вероятиям он издевательски существует и я не могу от него избавиться? Ты меня
слышишь?
Смерть:Да, я слышу тебя.
Рыцарь:Я хочу знания, — не веры, не допущения, но знания. Я хочу, чтобы бог протянул мне свою руку, открыл мне своё лицо, заговорил со мною.
Смерть:Но он молчит.
Рыцарь:Я взываю к нему во тьме, но часто мне кажется, будто там и нет никого.
Смерть:Возможно, там никого и нет.
Рыцарь:Но тогда вся наша жизнь — один бессмысленный ужас. Нельзя жить перед лицом смерти, сознавая, что всё на свете — ничто.
Смерть:Большинство живет, не задумываясь ни о смерти, ни о бренности существования.
Рыцарь:Но в один прекрасный день им придется дойти до края и заглянуть во тьму.
Смерть:О, в тот день…
Рыцарь:Мы создаем образ собственного страха, и кумир этот мы нарекаем богом.
Смерть:Ты, однако, мучишься…»
Мне кажется уместно напомнить здесь А.В.Луначарского, когда он задавался вопросом о смысле в материализме. Луначарский адресовался к Марксу, и писал в "Религии и социализме", что Маркс предлагает два подхода для ответа на этот вопрос: «Здесь Маркс в полной мере подтверждает нашу мысль: существуют две основные формы решения религиозной проблемы, проблемы о человеке и природе, — или мы должны найти такое истолкование природы, при котором законы ее, или скрывающегося за ней Бога, будут казаться нам обеспечивающими в конечном счете благо человека; или мы выдвигаем на первый план практику и говорим не о желательном для нас истолковании мира, а о желательном и активном изменении его». И адресовать к рассуждениям А.В.Луначарского о материалистическом пессимизме и его поискам ответа на него.

Из предсмертной речи Сократа на суде


Антонио Канова. Сократ, защищающийся в суде (конец XVIII в., Поссаньо, Гипсотека Кановиана)

После вынесения смертного приговора Сократ обратился к суду:

«Из-за малого срока, который мне осталось жить, афиняне, теперь пойдет о вас дурная слава, и люди, склонные поносить наш город, будут винить вас в том, что вы лишили жизни Сократа, человека мудрого, — ведь те, кто склонны вас упрекать, будут утверждать, что я мудрец, хотя это и не так. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само собою: вы видите мой возраст, я уже глубокий старик, и моя смерть близка. Это я говорю не всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, афиняне, что я осужден потому, что у меня не хватало таких доводов, которыми я мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и говорить все, чтобы избежать приговора. Совсем нет. Не хватить-то у меня правда что не хватило, только не доводов, а дерзости и бесстыдства и желания говорить вам то, что вам всего приятнее было бы слышать: чтобы я оплакивал себя, горевал, словом, делал и говорил многое, что вы привыкли слышать от других, но что недостойно меня, как я утверждаю. Однако и тогда, когда угрожала опасность, не находил я нужным прибегать к тому, что подобает лишь рабу, и теперь не раскаиваюсь в том, что защищался таким образом. Я скорее предпочитаю умереть после такой защиты, чем оставаться в живых, защищавшись иначе. Потому что ни на суде, ни на войне ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти любыми способами без разбора. И в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти можно уйти, бросив оружие или обратившись с мольбой к преследователям; много есть и других уловок, чтобы избегнуть смерти в опасных случаях, — надо только, чтобы человек решился делать и говорить все, что угодно.

Избегнуть смерти не трудно, афиняне, а вот что гораздо труднее — избегнуть нравственной порчи: она настигает стремительней смерти. И вот меня, человека медлительного и старого, догнала та, что настигает не так стремительно, а моих обвинителей, людей сильных и проворных, — та, что бежит быстрее, — нравственная порча. Я ухожу отсюда, приговоренный вами к смерти, а они уходят, уличенные правдою в злодействе и несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно, пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это в порядке вещей.

А теперь, афиняне, мне хочется предсказать будущее вам, осудившим меня. Ведь для меня уже настало то время, когда люди бывают особенно способны к прорицаниям, — тогда, когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали. Теперь, совершив это, вы думали избавиться от необходимости давать отчет в своей жизни, а случится с вами, говорю я, обратное: больше появится у вас обличителей — я до сих пор их сдерживал. Они будут тем тягостней, чем они моложе, и вы будете еще больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, умерщвляя людей, вы заставите их не порицать вас за то, что вы живете неправильно, — то вы заблуждаетесь. Такой способ самозащиты и не вполне надежен, и нехорош, а вот вам способ и самый хороший и самый легкий: не затыкать рта другим, а самим стараться быть как можно лучше. Предсказав это вам, тем, кто меня осудил, я покидаю вас.

А с теми, кто голосовал за мое оправдание, я бы охотно побеседовал о случившемся, пока архонты заняты и я еще не отправился туда, где я должен умереть. Побудьте со мною это время, друзья мои! Ничто не мешает нам потолковать друг с другом, пока можно. Вам, раз вы мне друзья, я хочу показать, в чем смысл того, что сейчас меня постигло. Со мною, судьи, — вас-то я, по справедливости, могу назвать судьями, — случилось что-то поразительное. В самом деле, ведь раньше все время обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и удерживал меня даже в маловажных случаях, если я намеревался сделать что-нибудь неправильно, а вот теперь, когда, как вы сами видите, со мной случилось то, что всякий признал бы — да так оно и считается — наихудшей бедой, божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни когда я входил в здание суда, ни во время всей моей речи, что бы я ни собирался сказать. Ведь прежде, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня на полуслове, а теперь, пока шел суд, оно ни разу не удержало меня ни от одного поступка, ни от одного слова. Как же мне это понимать? Я скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает, будто смерть — это зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство: ведь быть не может, чтобы не остановило меня привычное знамение, если бы я намеревался совершить что-нибудь нехорошее.

Заметим еще вот что: ведь сколько есть оснований надеяться, что смерть — это благо! Смерть — это одно из двух: или умереть значит не быть ничем, так что умерший ничего уже не чувствует, или же, если верить преданиям, это есть для души какая-то перемена, переселение ее из здешних мест в другое место. Если ничего не чувствовать, то это все равно что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне; тогда смерть — удивительное приобретение. По-моему, если бы кому-нибудь предстояло выбрать ту ночь, в которую он спал так крепко, что даже не видел снов, и сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, — то, я думаю, не только самый простой человек, но и сам великий царь нашел бы, что таких ночей было у него наперечет по сравнению с другими днями и ночами. Следовательно, если смерть такова, я тоже назову ее приобретением, потому что, таким образом, все время покажется не дольше одной ночи.

С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и верно предание, что там находятся все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого, судьи? Если кто придет в Аид, избавившись вот от этих самозванных судей, и найдет там истинных судей, тех, что, по преданию, судят в Аиде, — Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема и всех тех полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью — разве плохо будет такое переселение?

А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером? Да я готов умирать много раз, если все это правда, — для кого другого, а для меня было бы восхитительно вести там беседы, если бы я там встретился, например, с Паламедом и с Аянтом, сыном Теламона, или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою неправедного суда, и я думаю, что сравнивать мою участь с их участью было бы отрадно.

А самое главное — проводить время в том, чтобы испытывать и разбирать обитающих там точно так же, как здешних: кто из них мудр и кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не мудр. Чего не дал бы всякий, судьи, чтобы испытать того, кто привел великую рать под Трою, или Одиссея, Сизифа и множество других мужей и жен, — с ними беседовать, проводить время, испытывать их было бы несказанным блаженством. Во всяком случае, уж там-то за это не казнят. Помимо всего прочего, обитающие там блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время бессмертными, если верно предание.

Но и вам, судьи, не следует ожидать ничего плохого от смерти, и уж если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботиться о его делах. И моя участь сейчас определилась не сама собою, напротив, для меня это ясно, что мне лучше умереть и избавиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам ничуть не сержусь на тех, кто осудил меня, и на моих обвинителей, хотя они выносили приговор и обвиняли меня не с таким намерением, а думая мне повредить, — это в них заслуживает порицания. Все же я попрошу их о немногом: если, афиняне, вам будет казаться, что мои сыновья, повзрослев, заботятся о деньгах или еще о чем-нибудь больше, чем о доблести, воздайте им за это, донимая их тем же самым, чем и я вас донимал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и много воображают о себе, тогда как сами ничего не стоят. Если станете делать это, то воздадите по заслугам и мне и моим сыновьям.

— Но уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это никому не ведомо, кроме бога.»

***

Целостный человек, до конца оставался тем, кем он был и говорил то, что считал нужным говорить.

Жан Ануй: трагедия и драма



«Ну вот, теперь пружина натянута до отказа. Дальше события будут разворачиваться сами собой. Этим и удобна трагедия — нужен лишь небольшой толчок, чтобы пустить в ход весь механизм, достаточно любого пустяка — мимолетного взгляда на проходящую по улице девушку, вдруг взмахнувшую руками, или честолюбивого желания, возникшего в одно прекрасное утро, в момент пробуждения, желания, похожего на внезапно проснувшийся аппетит, или неосторожного вопроса, который однажды вечером задаешь самому себе... И все! А потом остается одно: предоставить событиям идти своим чередом. Беспокоиться не о чем. Все пойдет само собой. Механизм сработан на совесть, хорошо смазан. Смерть, предательство, отчаяние уже здесь, наготове, и взрывы, и грозы, и безмолвие, все виды безмолвия: безмолвие конца, когда рука палача уже занесена; безмолвие начала, когда обнаженные любовники впервые, не смея пошевельнуться, лежат в темной комнате; безмолвие, которое обрывает вопли толпы, окружающей победителя, как в кино, когда звук внезапно пропадает, — открытые рты беззвучно шевелятся, все крики — одна видимость, а победитель, уже побежденный, одинок среди этого безмолвия...

Трагедия — дело чистое, верное, она успокаивает... В драме — с предателями, с закоренелыми злодеями, с преследуемой невинностью, с мстителями, ньюфаундлендскими собаками, с проблесками надежды — умирать ужасно, смерть похожа на несчастный случай. Возможно, еще удалось бы спастись, благородный юноша мог бы поспеть с жандармами вовремя. В трагедии чувствуешь себя спокойно. Прежде всего, тут все свои. В сущности, ведь никто не виноват! Не важно, что один убивает, а другой убит. Кому что выпадет. Трагедия успокаивает прежде всего потому, что знаешь: нет никакой надежды, даже самой паршивенькой; ты пойман, пойман, как крыса в ловушку, небо обрушивается на тебя, и остается только кричать — не стонать, не сетовать, а вопить во всю глотку то, что хотел сказать, что прежде не было сказано и о чем, может быть, еще даже не знаешь. А зачем? Чтобы сказать об этом самому себе, узнать об этом самому. В драме борются, потому что есть надежда выпутаться из беды. Это неблагородно, чересчур утилитарно. В трагедии борьба ведется бескорыстно. Это для царей. Да и, в конце-то концов, рассчитывать ведь не на что!»

(Жан Ануй, "Антигона")


Теодор Драйзер, Американская трагедия (заметки на полях)





Произведение большое, заметки на полях не претендуют на полноценную рецензию, а отражают только какие-то особенно заинтересовавшие моменты.

1. Несколько раз во время чтения возникает впечатление, что это американская версия "Братьев Карамазовых". Очень много совпадений.
- Карамазов приходит к отцу, чтобы его убить - и в последний момент передумывает, Клайд приходит к моменту в лодке - и в последний момент трусит.
- Суд над Карамазовым предопределён, он не может принять другого решения, хотя читатель точно знает о его невиновности; суд над Клайдом предопределён (это ясно говорит в итоге губернатор - мол, хоть и очень это его трогает, но возможности что-то сделать нет),
- Участие церковных людей: у Достоевского это Зосима, монахи, Алёша - они описаны подробно и глубоко. У Драйзера это Мак-Миллан (ну и родители Клайда, конечно). Причём Алёша у Достоевского размышляет о виновности брата и в итоге верит ему, Достоевский подробно описывает его переживания. У Драйзера преподобный Мак-Миллан также размышляет, но описан он проще, в критический момент он колеблется, до самого конца он не уверен, правильно ли поступил.
- Карамазов, будучи невиновным, создаёт ситуацию, в которой его не могут не осудить - и тут и вопрос чести со спрятанной пачкой денег, и страсти, и кровь. Клайд создаёт аналогичную ситуацию, но всё примитивнее.

2. Но Достоевский блестяще и глубоко показал духовную трансформацию человека, ограниченность и предопределённость мирского суда, его герои по настоящему сложны и объёмны. Драйзер, на мой взгляд, работал над той же темой, но у него всё существенно проще. Местами (вроде сюжета с журналистами и телеграммой матери Клайда) совсем грубо - образ журналиста нарисован грубыми мазками и никак не раскрыт.

3. Достоевский не позволяет себе высокомерного отношения к героям. А у Драйзера встречаются пассажи в духе - дескать, он был ограниченный человек, и не мог понять и 10% происходящего. Там, где Достоевский раскроет человека - Драйзер его опишет в двух словах. Это качественная разница.

4. Американская трагедия - заявка на характерную именно для американцев трагедию. Американская мечта, вожделение к материальному богатству и статусу, расчеловечивание... Драйзер показал как цепляются и крутятся "колёсики" в человеке-рациональном, как ситуация разворачивается с механической неизбежностью. Клайд, на мой взгляд, абсолютно предпоределён окружающей реальностью. Духовного стержня нет (нет человека, нет личности) и колёса реальности прокручивают его до электрического стула в финале. "Принадлежит стихиям тот, кто имени не приобрёл и не стремился к высшему".

5. При всём сказанном выше - трогательно, интересно, о человеке и его вожделениях, о беспомощности человека бездуховного.

Часы судного дня показывают три минуты до катастрофы



С 1947 группа учёных-экспертов журнала «Bulletin of Atomic Scientists» оценивает опасность ядерной глобальной катастрофы на Земле и публикует изображение Часов Судного дня. Полночь обозначает катастрофу, стрелки часов размещаются за несколько минут до полуночи. Авторами данного проекта стали создатели первой американской атомной бомбы.
С 1973 года экспертный совет, в который входят семнадцать лауреатов нобелевской премии, собирается дважды в год и при необходимости корректирует стрелки. Всего с момента запуска стрелки часов Судного менялись 22 раза.

При запуске в 1947 году «Часы Судного дня» показывали без семи минут полночь. Ближе всего к апокалипсису, по оценке журнала, мы были в 1953 году, когда стрелки находились на отметке «за две минуты до катастрофы». В 2015 году, в том числе из-за конфликта на Украине, эксперты зафиксировали стрелки часов на отметке «без трёх минут апокалипсис».
В январе 2016 года группа решила оставить стрелки «Часов Судного дня» на том же уровне, что в 2015 году – «за три минуты до полуночи (апокалипсиса)».

Между тем, по-оценкам российского политолога С.Е.Кургиняна мир сегодня гораздо ближе к ядерной войне, чем во времена СССР. Это связано с ослаблением позиций России в течение 20-ти постсоветских лет, с развитием средств ПРО, с новой холодной войной и пр. и пр. Эту тему С.Е.Кургинян затрагивает среди прочих в цикле передач Смысл Игры.

Обстановка накалилась настолько, что в 2015 году официальный представитель НАТО генерал Петр Павел публично заявил о возможности тактического ядерного удара по России.

С одной стороны Часы Судного дня - наглядное изображение барьера Питерса, к которому вплотную подошло человечество.

С другой стороны они также хорошо показывают разницу между научными оценками и реальной политикой. Например, эти часы не успели среагировать на Карибский кризис, а неподвижность стрелок после открытых угроз тактическим ядерным ударом (который приведёт к полноценной ядерной войне) в 2015 году говорит о том, что Часы Судного дня скорее показывают среднюю температуру по больнице, чем реальный актуальный кризис. На быструю реальную политику они реагировать не успевают, да и совсем не обязательно учёные будут разбираться в реальной политике, с которой может начаться катастрофа.

Авенариус об эволюции человечества


Рихард Авенариус, лекции которого слушал А.В.Луначарский в Цюрихском университете, написал работу "Критика чистого опыта", которую Луначарский изложил на русском языке. Процитирую фрагмент этой книги, посвящённый развитию человечества:

Итак, развитие, по Авенариусу, представляет из себя постепенное, все более точное приспособление системы С [центральной нервной системы, прим.] к среде, причем все элементы среды, все комбинации их отражаются в мозгу как комоменты, как акты планомерной гармонической жизни мозга.

Отсюда Авенариус делает вывод, что прогресс не бесконечен. Предоставленная самой себе, т. е. непрерываемая никакой гибельной катастрофой, работа системы С неминуемо должна привести к полному «обмозгованию» т. ск. мира, к полной гармонизации соответственно выросших и расширившихся функций мозга, и всех возможных явлений среды. Человечество не движется в бесконечность, но идет к вполне определенной, поставленной самым устройством системы С цели, именно к гармонизации её отправлений в нашей многообразной среде, к претворению таким образом среды в «святилище сохранения жизни».

При этом человек оказался бы в собственных глазах венцом, зрелым плодом мира, мир воспринимался бы как совершенно, насквозь понятный, и при том как источник наслаждения. Надо отметить, что божеское состояние всезнания и власти над миром, в смысле возможности удовлетворить всем желаниям (ибо желания невозможные просто не будут тогда возникать) отнюдь не должно по смыслу учения Авенариуса сопровождаться понижением преваленциалов и афекционалов, т. е. интереса к жизни и ощущения радости бытия. Можно было бы думать так, потому что жизнеразности высшего порядка уже не будут тогда возбуждаться в людях средою: человека ничто уже не удивит, не испугает и т. д. Но не надо забывать, что будет иметь место постоянно вновь и вновь возникающая жизнеразность перенакопления, которая постоянно и роскошно будет устраняться созерцанием и творчеством прекрасных форм и всеми наслаждениями любви и других прелестей физической и духовной жизни, достигающей все более грандиозного размаха.

К идеалу всеблаженства и всеведения Авенариус относится не как к регулятивной идее, не как к недостижимой, чисто формальной путеводной звезде человечества, но как к неизбежному фазису его развития. Отвлекаясь от космических катастроф (внезапных, или медленных), он проводит человеко–бога как естественный венец истории.

Для Авенариуса, пишет Луначарский, венец развития - это человек, который полностью понял мир ("обмозговал"), пришёл к божескому состоянию всезнания и власти над миром. Эта идея во многом созвучна идее "богостроительства" Луначарского, который мечтал о коллективном всемогущем человечестве, которое во-человечит мир. Авенариуса Луначарский считал одним из своих учителей, в период разработки концепта богостроительства Луначарский опирался на взгляды Авенариуса и Маха.

Кстати, Ленин "атаковал" группу "богостроителей" в том числе через атаку на концепты Маха и Авенариуса, посвятил этому свой "Материализм и эмпириокритицизм".

Принадлежит к стихиям тот, кто имени не приобрёл и не стремился к высшему



В "Фаусте" есть сцена, в которой Елена сходит в аид, и за ней должны последовать её служанки. А они не хотят в ад:

У цариц свое общество,
Рады все их присутствию,
С Персефоной, как равные,
Под землей они встретятся.
Что же делать нам, челяди,
Средь лугов асфоделевых,
На задворках, обсаженных
Тополями и ветлами?
Иль мышами летучими
Трепетать и попискивать
Ради нетопыриного
Провождения времени?


Служанки встречаются с предельным вызовом (смертью) и должны на этот вызов ответить, показав этим кем они являются на самом деле (назвав своё имя). Панталида (главная) говорит им такие слова:

Принадлежит к стихиям тот, кто имени
Не приобрел и не стремился к высшему.

Смешайтесь с ними. Я хочу с царицей быть.
И верность наша, а не только подвиги
Приобретает нам значенье личности
.


Сказано многое.

Во-первых, сказано что имя приобретается. Через подвиги и стремление к высшему - то есть через преодоление себя, через преобразующее сверх-усилие (подвиг). Идентичность нельзя получить даром - чтобы получить право на имя нужно встретиться с предельным вызовом, ответить на него, совершить сверх-усилие и тем самым заслужить право на имя.

Во-вторых, если вы не приобрели имени, то есть не можете перед лицом смерти ответить КТО вы, чего стоит ваша жизнь - то вы принадлежите стихиям. Это можно понять так, что человек без идентичности оказывается подчинён силе, которая окажется к нему ближе.

По сюжету Панталида сходит в аид вслед за Еленой, а служанки отказываются последовать за госпожой - нарушают обет верности. И теряют человеческий облик - превращаются служанок стихий: в эхо, в растения, в воду и т.д.


Человек приобретает Имя через подвиг.

Этот сюжет - обретение Человеком своего Имени - вечен. Каждый может примерить его на себя, и попробовать ответить - КТО Я? ЧЕМ Я ЗАСЛУЖИЛ СВОЁ ИМЯ?